AVANTEFX

Геннадий Обманули жестко Ну и попал я в шнягу. Захотел на форексе заработать. Был у меня небольшой опыт. Прочитал все про компанию AVANTEFX1. Вроде бы отзывы все хорошие были, ну и перечислил 1000 баксов. Умудрился за полтора месяца 120 баксов нарастить. Хотел их вывести , да не тут –то было. Мой консультант начал резину жевать, давай мол еще вложи 3000 баксов, чтобы потом еще больше вывести, я и послушал его. А теперь третий месяц не могу деньги вытянуть назад. Телефоны не отвечают, сгинули все. AVANTEFX1- САМЫЕ НАСТОЯЩИЕ КИДАЛОВЫ.

Уговорил меня друг вступить в AVANTEFX. Вложил я 3000$. Дали мне брокера Дениса Синицыны. Денис Синицын сказал, что он профессиональный аналитик с многолетним стажем. Поначалу он провел пару положительных сделок, заработал 30 $. Затем он стал открывать сделку за сделкой «в замок», которые постепенно съели мой депозит. Потом уже я понял, что нарочно так сделал. Через 10 дней от моего депозита остался только минус. Денис Синицын позвонил мне спустя месяц и предложил вложить 5000 долларов, чтобы вернуть те 3000 долларов. Какая наглость! Ни стыда , ни совести у мальца. Таких поганых брокеров и такие поганые компании гнать надо поганой метлой . Люди, не поддавайтесь на удочку.

Мне позвонили с незнакомого номера и предложили вступить в компанию AVANTEFX финансовую организацию (брокерский дом). Данная организация находится в г.Москве и нацелена на обучение клиентов для работы на валютных рынках. Курс обучения предполагал консультации по телефону с опытными успешными аналитиками компании, имеющими многолетний опыт в данной сфере. Меня заинтересовало данное предложение и чтобы стать клиентом компании AVANTEFX я должна была открыть счет в компании и положить на него 1000 долларов, что я и сделала. На следующий день мне позвонил аналитик компании , представился Денисом Синицыным, с того дня у нас началось сотрудничество. Он много говорил о своем богатом успешном опыте работы на валютных рынках , практике за рубежом, непревзойденном чутье в этой сфере. От меня требовалось находиться у экрана монитора в условленное время для совершения совместных сделок . которые осуществлялись по его указаниям через специальную компьютерную программу, которая была доступна в обозрении и мне и аналитику. Сначала в результате 3-х сделок счет вырос на 60 долларов, а потом стали совершаться сделки (строго по его указаниям) , которые привели мой депозит в минус 200 долларов. Аналитик Денис Синицын говорил , что не стоит переживать так сильно и , что сделки со временем сами закроются в плюс и для того, чтобы счет опять ушел в плюс нужно еще пополнить свой депозит на 5000долларов. Для меня конечно было огромным шоком разворот событий таким образом, так как я не планировала такие финансовые потери и дальнейшее вкладывание денег. Но он очень настойчиво уговаривал, говорил , что если я хочу действительно вернуть свои средства нужно участвовать в так называемых « корпаротивных» сделках. Он звонил несколько раз в день постоянно напоминал мне , что нужно скорей перечислять деньги . Обещал и даже клялся , что все будет отлично и что абсолютно нет повода для переживаний и что я могу полностью довериться данной компании и быть абсолютно уверенной в их порядочности. Я залезла в долги, перечислила им деньги, и вместо того, чтобы получить назад часть наработанной прибыли получила указания от аналитика Дениса Синицыны, что нужно еще провести парочку корпоративных сделок и потом он мне перечислит мою «зарплату». Мне очень не хотелось совершать эти сделки, но он сказал, что они супер выгодные. Как только сделки были совершены, счет на глазах стремительно стал уходить в минус. Я была на грани нервного срыва, я плакала, просила сделать что –нибудь, на что аналитик Денис Синицын назвал меня истеричкой. Он запретил мне что –либо делать самостоятельно на платформе. В результате все средства сгорели. После этого аналитик Денис Синицын имел наглость сказать, что нужно еще 10000долларов, чтобы вернуть все предыдущие деньги. Я ему ответила, что ж вы руку -то мне по кускам рубите? Сейчас я нахожусь в депрессии от такого наглого воровства и понимаю , что я находилась в состоянии гипноза. Меня поразил цинизм и жестокость сотрудников этой компании, у которых вообще нет понятия совесть . У меня ассоциация на этих нелюдей такая, как на предателей во время Великой Отечественной войны , которые переходили на сторону немцев и мучили своих соотечественников еще хуже , чем сами немцы. Что же у нас за общество такое, где одно вранье Люди, кто читает данный отзыв, не попадайтесь в эту отвратительную компанию. Где на ресепшене вам будут отвечать девочки с именами Юля, Татьяна, Наталья , Анна Борисовна, Сергей. Возможно имена вымышленные. И в заключении хочу добавить, что по прошествии времени я осознала , что сотрудниками данной компании было использовано мощное нейро-лингвистическое программирование, что там работают профессиональные вымогатели денег у доверчивого населения. Они искусственно сливают средства клиентов, оставляя их себе, чувствуя свою безнаказанность.

Добрый день! уговорили меня войти в авантуфх с аналитиком. хочу сказать сразу, аналитики не заинтересованы, звонят 1 раз в день. даже если у вас все будет гореть им пофигу. они просто «отбывают свои номер». сменил двух аналитиков, думал что-то изменится, но нет. дальше больше. за 3 недели слили весь портфель оставив на счету 0 баксов. после чего никто не перезвонил и даже не извинился,я просто для них умер. я очень расстроен и зол. и если будут говорить,что это мол конкуренты,так не верьте. мой аналитик был сначала Константин,потом Станислав Фертман (если верить почтовому ящику, фамилии они не говорят) ВЫВОД: если вы не хотите потерять деньги. не связывайтесь с ними.

Федор Михайлович Достоевский Идиот Аннотация «Идиот». Роман, в котором творческие принципы Достоевского воплощаются в полной мере, а удивительное владение сюжетом достигает подлинного расцвета. Яркая и почти болезненно талантливая история несчастного князя Мышкина, неистового Парфена Рогожина и отчаявшейся Настасьи Филипповны, много раз экранизированная и поставленная на сцене, и сейчас завораживает читателя… Ф. Достоевский Идиот Часть первая I В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона. Из пассажиров были и возвращавшиеся из-за границы; но более были наполнены отделения для третьего класса, и всё людом мелким и деловым, не из очень далека. Все, как водится, устали, у всех отяжелели за ночь глаза, все назяблись, все лица были бледно-желтые, под цвет тумана. В одном из вагонов третьего класса, с рассвета, очутились друг против друга, у самого окна, два пассажира, – оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щегольски одетые, оба с довольно замечательными физиономиями, и оба пожелавшие, наконец, войти друг с другом в разговор. Если б они оба знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда. Один из них был небольшого роста, лет двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, с серыми, маленькими, но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно приметна была в этом лице его мертвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека изможденный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до страдания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом. Он был тепло одет, в широкий, мерлушечий, черный, крытый тулуп, и за ночь не зяб, тогда как сосед его принужден был вынести на своей издрогшей спине всю сладость сырой ноябрьской русской ночи, к которой, очевидно, был не приготовлен. На нем был довольно широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным капюшоном, точь-в-точь как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко за границей, в Швейцарии, или, например, в Северной Италии, не рассчитывая, конечно, при этом и на такие концы по дороге, как от Эйдткунена до Петербурга. Но что годилось и вполне удовлетворяло в Италии, то оказалось не совсем пригодным в России. Обладатель плаща с капюшоном был молодой человек, тоже лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, очень белокур, густоволос, со впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее. В руках его болтался тощий узелок из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, все его дорожное достояние. На ногах его были толстоподошвенные башмаки с штиблетами, – всё не по-русски. Черноволосый сосед в крытом тулупе все это разглядел, частию от нечего делать, и, наконец, спросил с тою неделикатною усмешкой, в которой так бесцеремонно и небрежно выражается иногда людское удовольствие при неудачах ближнего: – Зябко? И повел плечами. – Очень, – ответил сосед с чрезвычайною готовностью, – и заметьте, это еще оттепель. Что ж, если бы мороз? Я даже не думал, что у нас так холодно. Отвык. – Из-за границы, что ль? – Да, из Швейцарии. – Фью! Эк ведь вас!.. Черноволосый присвистнул и захохотал. Завязался разговор. Готовность белокурого молодого человека в швейцарском плаще отвечать на все вопросы своего черномазого соседа была удивительная и без всякого подозрения совершенной небрежности, неуместности и праздности иных вопросов. Отвечая, он объявил, между прочим, что действительно долго не был в России, с лишком четыре года, что отправлен был за границу по болезни, по какой-то странной нервной болезни, вроде падучей или Виттовой пляски, каких-то дрожаний и судорог. Слушая его, черномазый несколько раз усмехался; особенно засмеялся он, когда на вопрос: «что же, вылечили?» – белокурый отвечал, что «нет, не вылечили». – Хе! Денег что, должно быть, даром переплатили, а мы-то им здесь верим, – язвительно заметил черномазый. – Истинная правда! – ввязался в разговор один сидевший рядом и дурно одетый господин, нечто вроде закорузлого в подьячестве чиновника, лет сорока, сильного сложения, с красным носом и угреватым лицом, – истинная правда-с, только все русские силы даром к себе переводят! – О, как вы в моем случае ошибаетесь, – подхватил швейцарский пациент, тихим и примиряющим голосом, – конечно, я спорить не могу, потому что всего не знаю, но мой доктор мне из своих последних еще на дорогу сюда дал, да два почти года там на свой счет содержал. – Что ж, некому платить, что ли, было? – спросил черномазый. – Да, господин Павлищев, который меня там содержал, два года назад помер; я писал потом сюда генеральше Епанчиной, моей дальней родственнице, но ответа не получил. Так с тем и приехал. – Куда же приехали-то? – То есть где остановлюсь?.. Да не знаю еще, право… так… – Не решились еще? И оба слушателя снова захохотали. – И небось в этом узелке вся ваша суть заключается? – спросил черномазый. – Об заклад готов биться, что так, – подхватил с чрезвычайно довольным видом красноносый чиновник, – и что дальнейшей поклажи в багажных вагонах не имеется, хотя бедность и не порок, чего опять-таки нельзя не заметить. Оказалось, что и это было так: белокурый молодой человек тотчас же и с необыкновенною поспешностью в этом признался. – Узелок ваш все-таки имеет некоторое значение, – продолжал чиновник, когда нахохотались досыта (замечательно, что и сам обладатель узелка начал наконец смеяться, глядя на них, что увеличило их веселость), – и хотя можно побиться, что в нем не заключается золотых, заграничных свертков с наполеондорами и фридрихсдорами, ниже с голландскими арапчиками, о чем можно еще заключить, хотя бы только по штиблетам, облекающим иностранные башмаки ваши, но… если к вашему узелку прибавить в придачу такую будто бы родственницу, как, примерно, генеральша Епанчина, то и узелок примет некоторое иное значение, разумеется, в том только случае, если генеральша Епанчина вам действительно родственница, и вы не ошибаетесь, по рассеянности… что очень и очень свойственно человеку, ну хоть… от излишка воображения. – О, вы угадали опять, – подхватил белокурый молодой человек, – ведь действительно почти ошибаюсь, то есть почти что не родственница; до того даже, что я, право, нисколько и не удивился тогда, что мне туда не ответили. Я так и ждал. – Даром деньги на франкировку письма истратили. Гм… по крайней мере простодушны и искренны, а сие похвально! Гм… генерала же Епанчина знаем-с, собственно потому, что человек общеизвестный; да и покойного господина Павлищева, который вас в Швейцарии содержал, тоже знавали-с, если только это был Николай Андреевич Павлищев, потому что их два двоюродные брата. Другой доселе в Крыму, а Николай Андреевич, покойник, был человек почтенный и при связях, и четыре тысячи душ в свое время имели-с… – Точно так, его звали Николай Андреевич Павлищев, – и, ответив, молодой человек пристально и пытливо оглядел господина всезнайку. Эти господа всезнайки встречаются иногда, даже довольно часто, в известном общественном слое. Они все знают, вся беспокойная пытливость их ума и способности устремляются неудержимо в одну сторону, конечно, за отсутствием более важных жизненных интересов и взглядов, как сказал бы современный мыслитель. Под словом «всё знают» нужно разуметь, впрочем, область довольно ограниченную: где служит такой-то? с кем он знаком, сколько у него состояния, где был губернатором, на ком женат, сколько взял за женой, кто ему двоюродным братом приходится, кто троюродным и т. д., и т. д., и все в этом роде. Большею частию эти всезнайки ходят с ободранными локтями и получают по семнадцати рублей в месяц жалованья. Люди, о которых они знают всю подноготную, конечно, не придумали бы, какие интересы руководствуют ими, а между тем многие из них этим знанием, равняющимся целой науке, положительно утешены, достигают самоуважения и даже высшего духовного довольства. Да и наука соблазнительная. Я видал ученых, литераторов, поэтов, политических деятелей, обретавших и обретших в этой же науке свои высшие примирения и цели, даже положительно только этим сделавших карьеру. В продолжение всего этого разговора черномазый молодой человек зевал, смотрел без цели в окно и с нетерпением ждал конца путешествия. Он был как-то рассеян, что-то очень рассеян, чуть ли не встревожен, даже становился как-то странен: иной раз слушал и не слушал, глядел и не глядел, смеялся и подчас сам не знал и не понимал, чему смеялся. – А позвольте, с кем имею честь… – обратился вдруг угреватый господин к белокурому молодому человеку с узелком. – Князь Лев Николаевич Мышкин, – отвечал тот с полною и немедленною готовностью. – Князь Мышкин? Лев Николаевич? Не знаю-с. Так что даже и не слыхивал-с, – отвечал в раздумье чиновник, – то есть я не об имени, имя историческое, в Карамзина «Истории» найти можно и должно, я об лице-с, да и князей Мышкиных уж что-то нигде не встречается, даже и слух затих-с. – О, еще бы! – тотчас же ответил князь, – князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний. А что касается до отцов и дедов, то они у нас и однодворцами бывали. Отец мой был, впрочем, армии подпоручик, из юнкеров. Да вот не знаю, каким образом и генеральша Епанчина очутилась тоже из княжон Мышкиных, тоже последняя в своем роде… – Хе-хе-хе! Последняя в своем роде! Хе-хе! Как это вы оборотили, – захихикал чиновник. Усмехнулся тоже и черномазый. Белокурый несколько удивился, что ему удалось сказать довольно, впрочем, плохой каламбур. – А представьте, я совсем не думая сказал, – пояснил он наконец в удивлении. – Да уж понятно-с, понятно-с, – весело поддакнул чиновник. – А что вы, князь, и наукам там обучались, у профессора-то? – спросил вдруг черномазый. – Да… учился… – А я вот ничему никогда не обучался. – Да ведь и я так кой-чему только, – прибавил князь, чуть не в извинение. – Меня по болезни не находили возможным систематически учить. – Рогожиных знаете? – быстро спросил черномазый. – Нет, не знаю, совсем. Я ведь в России очень мало кого знаю. Это вы-то Рогожин? – Да, я Рогожин, Парфен. – Парфен? Да уж это не тех ли самых Рогожиных… – начал было с усиленною важностью чиновник. – Да, тех, тех самых, – быстро и с невежливым нетерпением перебил его черномазый, который вовсе, впрочем, и не обращался ни разу к угреватому чиновнику, а с самого начала говорил только одному князю. – Да… как же это? – удивился до столбняка и чуть не выпучил глаза чиновник, у которого все лицо тотчас же стало складываться во что-то благоговейное и подобострастное, даже испуганное, – это того самого Семена Парфеновича Рогожина, потомственного почетного гражданина, что с месяц назад тому помре и два с половиной миллиона капиталу оставил? – А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? – перебил черномазый, не удостоивая и в этот раз взглянуть на чиновника. – Ишь ведь! (мигнул он на него князю) и что только им от этого толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что вот родитель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат подлец, ни мать ни денег, ни уведомления, – ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал. – А теперь миллиончик с лишком разом получить приходится, и это по крайней мере, о господи! – всплеснул руками чиновник. – Ну чего ему, скажите пожалуйста! – раздражительно и злобно кивнул на него опять Рогожин, – ведь я тебе ни копейки не дам, хоть ты тут вверх ногами предо мной ходи. – И буду, и буду ходить. – Вишь! Да ведь не дам, не дам, хошь целую неделю пляши! – И не давай! Так мне и надо; не давай! А я буду плясать. Жену, детей малых брошу, а пред тобой буду плясать. Польсти, польсти! – Тьфу тебя! – сплюнул черномазый. – Пять недель назад я, вот как и вы, – обратился он к князю, – с одним узелком от родителя во Псков убег к тетке; да в горячке там и слег, а он без меня и помре. Кондрашка пришиб. Вечная память покойнику, а чуть меня тогда до смерти не убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил. – Вы его чем-нибудь рассердили? – отозвался князь, с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал. – Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, – отвечал Рогожин, – но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и все с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась, да не распечатывая в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, все отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: «Они, дескать, эвона каких денег стоят». Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! – обратился он к чиновнику. – Как по закону: святотатство? – Святотатство! Святотатство! – тотчас же поддакнул чиновник. – За это в Сибирь? – В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь! – Они всё думают, что я еще болен, – продолжал Рогожин князю, – а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон, да и еду; отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех. – Чрез Настасью Филипповну? – подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая. – Да ведь не знаешь! – крикнул на него в нетерпении Рогожин. – Ан и знаю! – победоносно отвечал чиновник. – Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! – продолжал он князю. – Ан, может, и знаю-с! – тормошился чиновник. – Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что, коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать, даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие… – Эге! Да ты вот что! – действительно удивился наконец Рогожин. – Тьфу черт, да ведь он и впрямь знает. – Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть, все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать. – Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым… – злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали. – Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! – спохватился и заторопился поскорее чиновник, – н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то, что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: «вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна», да и только, а насчет дальнейшего – ничего! Потому что и нет ничего. – Это вот всё так и есть, – мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, – то же мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, – одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентных билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин, да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, эдак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к Залёжеву: так и так, идем, брат, к Настасье Филипповне. Отправились. Что у меня тогда под ногами, что предо мною, что по бокам, ничего я этого не знаю и не помню. Прямо к ней в залу вошли, сама вышла к нам. Я то есть тогда не сказался, что это я самый и есть; а «от Парфена, дескать, Рогожина», говорит Залёжев, «вам в память встречи вчерашнего дня; соблаговолите принять». Раскрыла, взглянула, усмехнулась: «Благодарите, говорит, вашего друга господина Рогожина за его любезное внимание», откланялась и ушла. Ну, вот зачем я тут не помер тогда же! Да если и пошел, так потому, что думал: «Всё равно, живой не вернусь!» А обиднее всего мне то показалось, что этот бестия Залёжев всё на себя присвоил. Я и ростом мал, и одет как холуй, и стою, молчу, на нее глаза пялю, потому стыдно, а он по всей моде, в помаде, и завитой, румяный, галстух клетчатый, так и рассыпается, так и расшаркивается, и уж наверно она его тут вместо меня приняла! «Ну, говорю, как мы вышли, ты у меня теперь тут не смей и подумать, понимаешь!» Смеется: «А вот как-то ты теперь Семену Парфенычу отчет отдавать будешь?» Я, правда, хотел было тогда же в воду, домой не заходя, да думаю: «Ведь уж все равно», и как окаянный воротился домой. – Эх! Ух! – кривился чиновник, и даже дрожь его пробирала, – а ведь покойник не то что за десять тысяч, а за десять целковых на тот свет сживывал, – кивнул он князю. Князь с любоп

егендарный русский писатель и мыслитель Ф.М. Достоевский появился на свет 30 октября 1821 года в Москве. В семье отца – Михаила Андреевича Достоевского, работавшего лекарем в Марьинской больнице для бедных и матери – Марии Федоровны Нечаевой, происходившей из купеческого рода. После смерти Марии Федоровны, 15-летнего Федора и брата Михаила (в будущем – знаменитый писатель) отец определяет в пансион К.Ф. Костомарова в Петербурге. 1837 год стал очень запоминающимся для Достоевского – это смерть матери, смерть любимого писателя Пушкина А.С., переезд в Петербург, также поступление в военно-инженерное училище. В 1839 году писатель узнает о смерти отца, убитым собственными крестьянами, за жестокое с его стороны отношение. После увольнения со службы Федор Достоевский дебютирует своим первым произведением «Бедные люди» и резко становится знаменитым. Литературный критик и русский писатель В.Г. Белинский очень хорошо отозвался о написанном романе. Но вторая публикация книги «Двойник» не принесла успеха. В 1849 году известный писатель был арестован по «делу Петрашевского». Достоевский не признавал своей вины, но суд посчитал его «одним из важнейших преступников». В самый последний момент, наказание смертельной казни, поменяли на каторжные работы. В романе «Идиот» Достоевский, словами князя Мышкина, передает свои ощущения, испытываемые пред смертной казнью. После 4-летней каторжной работы в Омске, писатель был освобожден и отправлен рядовым в седьмой линейный сибирский батальон. На службе в Семипалатинске Достоевский сдружился с Чоканом Валихановым (в будущем - известный казахский путешественник и этнограф), там же молодым друзьям воздвигнут совместный памятник. Вскоре, у него начинается любовный роман с замужней Марией Дмитриевной Исаевой, которая после смерти мужа, 6 февраля 1857 года становится законной супругой Федора Михайловича. Венчание проходит в русской православной церкви в Кузнецке. После смерти императора Николая I в 1855 году, Достоевский посвящает стихотворение вдове Александре Федоровне и получает звание унтер – офицера, а через год – прапорщика. 20 февраля 1857 года Федор Михайлович вместе с супругой возвращается в Семипалатинск. Период заключения и военной жизни очень сильно отразились на Достоевском: из молодого «искателя правды в человеке» он становится глубоко религиозной личностью и единственным идеалом на всю жизнь становится Христос. Тайное наблюдение за писателем продолжается до середины 1870 года. В 1860 году Достоевский с Марией Дмитриевной и приемным сыном Павлом приезжают в Петербург. В этом же году совместно с братом Михаилом издают журнал «Время», после его закрытия в 1863г., выпускают журнал «Эхо», на страницах которого оживают романы Федора Михайловича: «Униженные и оскорбленные», «Записки из мертвого дома», «Зимние заметки о летних впечатлениях», «Записки из подполья». В 1864 году, в поездке в Баден–Баден с молодой особой Аполлинарией Сусловой, Достоевский всерьез увлекается разорительной игрой в рулетку, у него кончаются деньги и в тот же год теряет жену и сына. Совершенно иной уклад европейской жизни завершает уничтожение социалистических иллюзий юности и сформировывает критическое понимание буржуазных достоинств и отрицание Запада. В 1865 году, после смерти Михаила, совместное издательство журнала «Эхо» прекращается и Федор Михайлович, находясь в затрудненном финансовом положении, пишет главы к произведению «Преступление и наказание», отсылая их М.Н. Каткову в журнал «Русский вестник», где они успешно публикуются из выпуска в выпуск. Достоевский, под угрозой потери прав на свои издания на 9 лет в пользу издателя Ф.Т. Стелловского, обязуется написать ему произведение и берет себе в помощницы стенографистку Анну Ситкину. В 1867 году получив за «Преступление и наказание» приличную сумму, спасаясь от кредиторов, писатель вместе с молодой супругой Анной Григорьевной Ситкиной уезжает за границу. Ситкина хорошо обустроила жизнь Достоевского Федора Михайловича, а с 1871 года писатель бросил азартную игру – рулетку. В октябре 1866 года писателем был закончен роман для Ф.Т. Стелловского «Игрок». Последние 8 лет, проживая в городе Старая Русса Новгородской губернии, для писателя стали очень плодотворными: в 1872 году написан роман «Бесы», в 1873 – начало «Дневника писателя» (серия очерков, фельетонов, политических заметок и т.п.), в 1875 г. – «Подросток», в 1876 г. – «Кроткая», а в 1879-80 г.г. –«Братья Карамазовы». Также в это время Достоевский сближается с публицистами, мыслителями, консервативными журналистами, переписывается с известным государственным деятелем К.П. Победоносцевым. Но только после смерти писатель заслужит всемирную славу и признание. В 1881 году, 26 января великий писатель Федор Михайлович Достоевский ушел в бессмертие. Похоронен в Александро–Невской лавре в Санкт–Петербурге.

мне сами позвонили и сказали ничем не рискуете сказали у вас будут мененджер он вас обучат всему я в этом ничего не знаю . сказали карточка 3т суммой и все на минус не рискуете чтоб я заработал им 20% у них интересах сначало неделю отказазывал звонили уговаривали я согласился звонил каждый раз и говорил что делать . мне хотелось узнать я рискую долги попасть или как,,,,

Да в общих чертах согласен. Правда очень часто звонят менеджеры, почти что раз-2 в неделю. Приятно конечно, но начинает доставать.

Давно собирался отписать отзыв пр AVANTEFX, вот наконец о дошли руки. Про них в сети пишут разное, но я больше склоняюсь к положительной оценке компании. Недовольных всегда найдется уйма, как бы хорошо их не обслуживали. С сервисом нет проблем, нет проблем со скоростью, так же и услуги вполне неплохие. Ценник есть на любой кошелек - как от самых скромных так и до приличных объемов. Отличное место для хранения денег, особенно в кризис. Гор золотых не обещают и вообще стараются клиентам не врать. Это тоже немаловажный фактор. Если вопросы есть - пишите, рад буду ответить.

Сам в жизни перепробовал много контор, через кого только не торговал в свое время. AVANTEFX не дерет лишних комиссий и вроде бы при небольшой сумме дает возможность использовать все инструменты. Менеджеры ведут себя адекватно, сутками из офиса никто не названивает, что тоже болшой плюс. Первое время работал с консультантом, отличный парень, вежливый, общительный, в рынках тоже разбирается неплохо. На клиента не давят, не уговаривают постоянно долиться. В общем я бы рекомендовал.

Современным брокерам особо не доверяю, крупные суммы стараюсь не хранть в одной компании. AVANTEFX вроде неплохо работают, мне с ними нравится торговать. Здесь есть где развернуться, полно инструментов, терминал отменно работает, не скользит. Поддержка тоже отвечает быстро, нет такого чтобы звонил туда по часу и не мог добиться ответа. Немного смущает что деньги выводят дольше остальных, но с другой стороны какая то уверенность что депозит правда защищен.